Онлайн чтение книги Жемчужина I. Жемчужина жигулей книга читать


Читать онлайн книгу Сказы и байки Жигулей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Назад к карточке книги

*

*

СКАЗЫ И БАЙКИ ЖИГУЛЕЙ

*

Ознакомительная версия. Чтобы прочитать книгу целиком, необходимо скачать её в формате pdf.

Книгу, написанную на основе сказок, преданий и легенд, собранных современным

автором в Жигулях, без всяких преувеличений можно назвать новой. Ибо краска печатной

буквы незнакома большинству входящих в неё произведений. Книга лишний раз

подтверждает слова выдающегося русского мыслителя Даниила Андреева о том, что

народы, пока они существуют, «не завершают творения своих мифов никогда. Меняются

формы выражения... от анонимных творцов фольклора и обряда задача мифотворчества

переходит к мыслителям и художникам... но миф живёт. Живёт... наполняясь новым

содержанием, раскрывая в старых символах новые смыслы и вводя символы новые –

сообразно более высокой стадии общего культурного развития...»

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

 

В Подгорах у моих родителей был летний дом.

Рядом жил Михаил Фадеевич Богданов – старик, любивший по вечерам рассказать

что-нибудь про старину. Вот я и приохотился слушать от него разные сказки.

Еще Сашка Зябрев по прозвищу Норсулфазол умел интересно рассказать.

Петр Михайлович Иванов, библиотекарь, сотрудничавший в те годы с районной

газетой, умело масло в огонь подливал. К великому огорчению, его задавило потом

бревнами, съехавшими с прицепа, когда трактор спускался с горы…

Постепенно я этими сказками увлекся, стал по всем Жигулям собирать.

Зимою работал, копил деньги. А ранней весною, в апреле, ездил в Жигули,

непременно в какое-нибудь новое село, и снимал там на все летние месяцы домик.

Однажды, когда мои сказки уже в печати появляться стали, приехал в село

Александровка, чтоб домик там снять. У кого спросить, ведь никого здесь не знаю? Увидел

школу и направился к ней.

В учительской строгие женщины сидят. Рассказал им о цели своего приезда, а

женщины смотрят на меня косо, подозрительно.

– Так ваша фамилия Муханов?

– Да.

– А, извините, паспорт свой показать можете?

Я дал свой паспорт, женщины куда-то ушли.

Через короткое время приходят с директором и завучем. Вручают мне мой паспорт,

улыбаются.

– Извините, товарищ Муханов. Мы думали, что вы сто с лишним лет назад жили.

Пройдите, пожалуйста, в соседний класс: там по сказкам, которые вы собрали, дети

спектакль репетируют…

Так вот эти сказки и собирал.

*

Игорь Муханов

ЛАДОГРАД

Тот, кому доводилось бывать в Жигулях, видел или, по крайней мере, слышал от

местных жителей о небесном городе Ладограде. Появляется будто бы он при определенных

атмосферных условиях в небесах, над вершинами гор жигулевских. Крыши домов, башни

колоколен, маковки церквей в небесах так и сверкают. Только выстроен тот город будто бы

вовсе не из камня, а из невесомых солнечных лучей. Покрасуется Ладоград в небе недолгое

время, подразнит воображение зрителя мечтою заоблачной и распадется на глазах до

следующего раза. Сказка не сказка, мечта не мечта, мираж не мираж.

В жигулевском селе Подгоры об этом небесном городе рассказывают одну

необычную историю. Вот послушайте.

Купался как-то в Каменном озере Ванька по кличке Багор, известный в селе пьяница и

дебошир. Зеленых двустворчатых ракушек себе для рыбалки добывал. Добыл их с десяток,

вынес на берег и стал потрошить. Раскрыл очередную ракушку, а в ней крупная жемчужина

серебрится. Скользнула та жемчужина по ладони, упала в траву и обратилась девицей

прекрасноликой…

«Здравствуй, Иван!»

«Кто ты?» – опешил он.

«Я – жительница небесного города Ладограда, Анфисой зовусь. Превратил меня злой

волшебник в жемчужину и такое заклятие наложил: нашедший тебя волен будет судьбою

твоею распорядиться. Отпусти меня, Иван, в мою обитель небесную. Отпустишь – добро тебе

принесу, а не отпустишь – бедой обернусь».

Смотрит Ванька: девка – картина музейная! Одета в платье парчовое, взгляд

электрический какой-то, на руке кольцо изумрудное блестит. Не глупо ли кралю такую

отпускать? Давно уже пора ему жениться, да никто за него замуж не идет: кому нужен

отпетый пьяница?

Не отпустил Ванька Анфису на свободу. Обвенчался с ней в сельской церкви и в дом

к себе хозяйкой привел.

Работает Анфиса с утра до вечера в огороде и дома, а Ванька, знай себе, лежит на

лавке да бражку ядреную посасывает. Напьется до озверения, поколотит супругу свою

верную, а та молчком все обиды сносит!

Живут, в общем, и живут. Только замечать стал с некоторых пор Ванька, что Анфиса

его по ночам куда-то уходит. Решил он выследить, куда. Притворился однажды пьяным,

брякнулся на кровать и лежит себе поленом дубовым.

Анфиса в полночь за двери – и он за ней. Прошла она темным проулком к церкви, на

замок закрытой. Перекрестилась на двери железные – они сами собой и раскрылись. Вошла

Анфиса в церковный притвор, поднялась на колокольню. Высунулась в оконный проем, еще

раз перекрестилась и прыгнула вниз…

Видит Ванька с земли: протянулся от церкви до ближайшей горы Манчихи яркий луч

серебряный. Упала Анфиса прямо на этот луч, равновесие установила и пошла по нему, как

канатоходица. Не успел Ванька опомниться, как Анфиса уже с глаз исчезла. «В Ладоград

пошла, – ахнул Ванька, – не упустить бы!..»

Перекрестился он неумело и в раскрытые церковные двери вихрем влетел. Махнул с

колокольни вниз и... правую ногу себе поломал!

Уж как ухаживала за ним Анфиса, когда под утро домой вернулась! На руках носила,

из ложки кормила, колыбельные перед сном пела. Обещала ему клятвенно никогда больше в

Ладоград не ходить. А Ванька, знай себе, бил Анфису беспощадно да все заклятие у нее

выпытывал, которое в Ладоград допускает. Заело его, видать, сильно, что жена – его рабыня

безмолвная – туда вхожа, а он нет. Только не знала Анфиса никакого средства иного, в

Ладоград допускающего, кроме жизни безгрешной да молитвы непрестанной.

Быстро поправился Ванька: в ноге, вместо перелома, лишь трещина оказалась. Пошел

он в соседнее село к колдунье, попросил ее помочь в Ладоград ему проникнуть. Та цену

немалую за это дело заломила. Принес ей Ванька кольцо изумрудное, с которым Анфиса на

берегу в первый раз объявилась. И сам не знал, почему до сих пор его не пропил! Дала

колдунья Ваньке три черных зернышка, на мышиный помет похожих. Прежде чем снова

прыгнуть с колокольни, съесть эти зернышки наказала.

В следующую же ночь отправился Ванька к церкви. На двери железные

перекрестился – открылись. Взобрался на колокольню, три зернышка проглотил и прыгнул…

Страшно было второй раз ногу ломать! Но будто бы кто его под мышки придержал и

на яркий луч серебряный поставил. Пошел Ванька по тому лучу, усы от удовольствия

покручивая, и вскоре исчез за черной вершиной Манчихи…

День ждет Анфиса своего горемычного мужа домой, другой, третий, а он всё не

возвращается. Лишь через неделю приходит от него письмо без обратного адреса:

Живу преотлично в Ладограде.

Иван.

Узнала Анфиса от почтальона, что штемпель на конверте почтовым отделением

Троицкого рынка города Самары поставлен, собралась спешно и на волжскую переправу

пошла. Добралась до Самары и в одном из самых грязных кабаков, что возле Троицкого

рынка находился, своего Ивана, вдрезину пьяного, отыскала. Привезла его Анфиса обратно

домой, ни слова в упрек не сказала.

После этого случая шибко переменился, сказывают, Иван. Пить бросил совсем, стал

какой-то задумчивый, а когда к Анфисе прикасался, словно цветок в руки брал. Да только

недолго после этого Иван и жил: болезни, вишь, всякие, которые в наследство от прошлой

распутной жизни достались, его одолели!

Похоронила Анфиса своего мужа со слезами горькими, неподдельными, и в ту же

самую ночь навсегда исчезла из села…

Вот какую историю, связанную с небесным городом Ладоградом, рассказывают в

Подгорах.

ТРИ ПОДАРКА

Жил в селе Подгоры мальчик Ванюша, мечтатель и фантазер. Было ему в ту пору уже

более десяти лет, а камушек-блестяночку на дороге поднимет и любуется им день-деньской,

как малое дитя!

Раз пронесся над Жигулями страшный смерч. Никого в селе не потревожил, один

Ванюшин дом, как ореховую скорлупку, перевернул. Матушку его любимую куда-то унес.

Дом Ванюша с его отцом на прежнее место поставили, а матушку так и не нашли.

Женился вскоре его отец второй раз. Мачеха себе на уме попалась. Привела вместо

приданого паршивую корову. Взгляд, как озера пересохшие, худые бока в репьях и навозе.

Три дня била ее посреди двора плеткой-шлепугой (корова де у нее лучший сарафан съела!), а

на четвертый наказала отцу и сыну в лес ту корову спровадить, из леса – лишь шкуру ее

принести.

Повели отец с Ванюшей – куда деваться? – паршивую в лес. По дороге отец, малины

решив нарвать, отстал маленько. Смотрит Ванюша, а пятна на коровьих боках чистым

золотом отливают. Каждое пятно – с большой каравай! Солнечные зайчики по ним бегают,

глаза слепят… Залюбовался этими пятнами Ванюша и красавицей паршивую корову назвал.

Глядь, а та шкуру сбросила, в девицу-купаву обратилась!

«Здравствуй, Ванюша, – говорит. – Я – добрая волшебница, обращенная твоей

мачехой-колдуньей в корову. Разглядел ты во мне красавицу – снял заклятие злое. Побывай

же, Ванюша, у меня в гостях, три подарка получишь!»

«А где ты живешь?» – спрашивает Ванюша.

«Живу я на острове в океане. Коровья шкура тебе подскажет, как меня найти...»

Сказала это волшебница, в птаху обратилась и улетела.

Вскоре и Ванюшин отец возвратился. Коровью шкуру увидел – глазами от удивления

заморгал. Взвалил ту шкуру на плечи и домой зашагал.

Ванюша о том, что случилось, ни гу-гу: злой мачехи боится. А та шкуру на забор

повесила и ходит возле нее, как часовой. Словно загадку какую разгадать хочет, да никак не

может!

Раз проходит Ванюша мимо той шкуры, а мачехи и нет (в погреб как раз за чем-то

полезла). Смотрит, а пятна на шкуре – точь-в-точь материки на карте географической. И

место одно помечено репьем. Дотронулся Ванюша до него – шкура сорвалась с места,

подхватила Ванюшу и полетела с ним в даль неизвестную!

Очутился Ванюша на острове в океане, встретила его там добрая волшебница.

Приняла она Ванюшу с почетом великим: не знала, куда посадить и чем угостить. Подарила

ему на прощанье сундук, полный золотых червонцев, а за вторым подарком отцу прилететь

наказала.

Вернулся домой Ванюша, и всё отцу рассказал.

Мачеха сундук с золотом тут же куда-то спрятала: и собака охотничья не найдет! На

другой день отец лететь собрался, а шкуры и нет. На ней, как выяснилось, мачеха уже

улетела!

Вернулась коровья шкура под вечер домой, а на ней вместо мачехи черная кошка

сидит. Ощетинилась, замяукала – и в Жигули дремучие убежала!

Слетал отец к доброй волшебнице и радостную новость привез. Матушка их,

оказывается, жива, в жигулевской пещере неволится. Занес ее туда страшный смерч,

который мачеха-колдунья наслала!

Привели отец и сын матушку домой, и зажили они, как прежде. Сундук в огороде

откопали и золото между всеми подгорцами поделили. А кто из соседних сел с нуждой

приходил, и те в обиде не остались!

Привез отец от доброй волшебницы наказ: шкуру по прибытию домой сжечь

непременно. Ванюша, однако, спешить не стал. Выпросил ту шкуру у отца и над своей

кроватью повесил – для любования!

Вырос Ванюша, пришла пора ему жениться. Полюбил он девку Марьянку, босоногую

хохотушку, а та на него и смотреть не хочет. «Ты, – говорит, мечтательный какой-то. А мне

нужен мужик – канифасовые портки, кирзовые сапоги, до подвига дюжий!»

Сохнет Ванюша по своей Марьянке, что делать – не знает. Пишет ей героические

стихи. Марьянка их только слушать начнет, и тут же зевать начинает.

Решил Ванюша к доброй волшебнице слетать. Третьего-то подарка от нее он так и не

получил!

Вынес в поле шкуру. Только до репья знакомого дотронулся – шкура возьми, да и

загорись. Словно бы ее керосином облили, а после подожгли!

Сгорела шкура дотла, на месте ее бездонная яма открылась. Заглянул Ванюша в ту

яму – могильным холодом разит! Махнул рукой и побрел домой печальником неутешным.

На другой день проходила мимо той ямы Марьянка. Выскочили из нее три огромных

медведя и давай бедную девку стращать. Того и гляди разорвут на кусочки! Ванюша из

огорода разглядел и бросился, ног не чуя, ей на помощь. Увидели медведи Ванюшу – морды

свои к земле прижали и в яму обратно попрыгали!

Марьянка после такого героического случая с охотой, конечно, за Ванюшу замуж

пошла.

Видать, та яма с медведями и была третьим подарком от доброй волшебницы!

ХРУСТАЛЬНЫЙ ШАР

Подгорянку Наталью, круглую сироту, давно съедала кручина. В девках-то, вишь,

больно засиделась, никто замуж ее не брал!

Как-то осенью стукнула дверь и в избушку, в которой жила Наталья, влетел Ветер.

Поднимая сухие листья до потолка, сказал ей Ветер такое:

«Я – один из десяти тысяч ветров, рожденных над Жигулями. Только и умею, что

вращать колеса ветряных мельниц. Выходи, Наталья, замуж за меня!»

Сироты, горя хлебнувшие сполна, люди, как известно, не капризные. Стала Наталья с

тем Ветром жить, Ветром Ивановичем его величать.

Целыми днями летал Ветер Иванович над Русью, колеса ветряных мельниц усердно

крутя. А как домой под вечер вернется – улицу подметет, дров наколет, огонь раздует в печи.

Спал Ветер Иванович всегда в глиняном кувшине. Научил он Наталью, когда та к

нему немного привыкла, себя соломинкой из любой дали вызывать. Дунешь в ту соломинку

со всей силой, покормишь вылетевшего из нее Ветреныша избяным сквознячком, и он тут же

в Ветра Ивановича превратится!

Жила Наталья со своим мужем, не считая дни, и вот родился у них сын – Воробей.

Шустрым, как все воробьи, родился! Научил он Наталью, когда та к нему немного привыкла,

птичий язык понимать.

Дружная у них получилась семья, хоть и не совсем необычная. Один другому

помогает, учится другого, что знает он сам.

И вот позарился однажды на недюжую силу Ветра Ивановича мельник из соседнего

села. Забрался он ночью к Наталье и кувшин, в котором спал ее муж, украл. Принес его на

мельницу и приковал Ветра Ивановича к мельничному колесу.

Три дня и три ночи гремел Ветер Иванович цепями, поднимая до потолка мучную

пыль, а после мученической смертью почить изволил.

Не утешить ничем Натальино горе, текут и текут из глаз ее ручейки. И вот слышит

она однажды, как чирикают за ее окном воробьи:

«Нет Ветра Ивановича больше на свете, некому и облака на небе пасти. Случится в

Жигулях засуха великая, многие люди с голоду умрут!»

Забыла Наталья про свое горе, услышав такие слова. Нашла в сарае соломинку и стала

в нее дуть. Прилетели к ней вскоре десять тысяч жигулевских ветров, закадычных друзей

Ветра Ивановича. Захлопали юбками, сушившимися на дворе, словно корабельными

парусами. Принес каждый ветер в подарок Наталье по шустрому сквознячку. Съел их

Ветреныш, вылетевший из соломинки, одним разом, и тут же в Ветра Ивановича

превратился!

Попробовал Ветер Иванович для начала свою силу – попытался приподнять крышу у

избы. Легко, как былинка, та крыша пошла!

Уяснила тогда себе Наталья, что муж ее бессмертен, и успокоилась за его судьбу.

Стала она целыми днями прясть возле окна, слушая птичьи разговоры.

Слышит однажды Наталья разговор двух орлов, летающих всех выше в поднебесье:

«Скоро над Жигулями красное облако пролетит, на нем сундук сосновый стоять

будет. Не простой, а волшебный тот сундук! Если скинуть его на землю, чудо совершится.

Муж и сын Натальи плоть человечью обретут, в людей обратятся!»

Не сказала Наталья Ветру Ивановичу, что от орлов она узнала. Лишь попросила на

красное облако ее отнести. Ветер Иванович тут же и исполнил ее просьбу.

Ступила Наталья на то облако и видит: стоят на нем, кроме соснового, еще двенадцать

дубовых сундуков. Скинула она сосновый сундук на землю, а заодно и все остальные

сундуки. В тот же самый миг обратился ее муж-ветер в мужика, а сын-птица – в мальчишку.

И двенадцать бездетных баб, живших в жигулевских селах, нашли у себя за печкой по сынку.

А Наталья полетела на том облаке дальше.

Летит облако по небу, тает, словно льдинка, на глазах. Обратился ее Ветер Иванович

в человека, крылья свои прежние потерял. Рад бы он был спустить Наталью на землю, да как

это сделаешь теперь?

Не пожелала Наталья родные Жигули покидать. Чуя свой близкий конец, прыгнула

она с облака вниз, на острые камни!

Похоронили отец и сын Наталью, темным дневное небо увидали. Долгие годы после

этого прошли, а небо для них все не светлеет.

Подросли тем временем двенадцать сыновей, бездетным бабам подаренных. Говорят

они своим матерям:

«Пойдем в Жигули к отшельникам-чародеям, попросимся к ним в ученики. Поможем

Наталью, нашу благодетельницу, отцу и сыну вернуть!»

Попали сыновья сначала к младшему отшельнику. Тот только и умел, что превращать

глину в хрусталь. Проучились у него сыновья три года, слепили глиняный шар и превратили

его в хрустальный. Подарили тот шар отцу и сыну, а что делать дальше, не знают.

Снова пришли двенадцать сыновей к младшему отшельнику. Тот строгое испытание

им учинил. Отобрал из них четырех и в ученики к среднему отшельнику направил.

Три года проучились у среднего отшельника сыновья, научились давать безумные

советы. Пришли к отцу и сыну и говорят:

«Сын должен на хрустальном шаре жениться!»

Сын так любил свою матушку, что тут же на хрустальном шаре и женился. Заботится

он о нем, как о своей законной жене, а матушка его все не возвращается.

Снова пришли четверо сыновей к среднему отшельнику. Тот выбрал из них одного и к

старшему отшельнику направил.

Три года провел у него избранник, научился сквозь стены проходить. Явился к отцу и

сыну и заявляет:

«Уведу, куда смертных не уводят, расскажу, что им лучше и не знать...»

Взял он сына за руку, и вошли они в хрустальный шар. Вышли же из шара не одни, а

вместе с Натальей!

Стали герои этой сказки жить, как прежде жили, и еще лучше.

ОТШЕЛЬНИК И СОЛОВЕЙ

 

Кто из вас, дорогие читатели, о Мордовой поляне, что в Жигулях, неподалеку от села

Подгоры расположена, не слышал? О той самой, значит, поляне, на которой родник с водой

врачующею имеется? Многие, думаю, из вас слышали. А вот про березу, росшую когда-то

возле этого самого родника, слышали немногие. Потому как сказ-то про нее имеется, да в

книжки всякие пока не попал. Ну, да ведь и я, байщик-обманщик, на то и родился, чтоб вас

потешать. Слушайте!

Береза та рослая была: верхушкой своей с облаками соседничала. Приятно было в

полдень, в самое пекло, в тени ее отдохнуть. И вот повадился под ту березу ходить один

жигулевский отшельник. Уж какой у него ранг был – у них ведь, у отшельников, тоже ранги

имеются – Бог его знает! Садился тот отшельник в траву, клал на колени толстую книжицу-

ижицу, на три застежки закрытую, поверх нее – свои руки, и начинал проповедовать. Кому,

спросите вы? Да сначала лишь пчелам да бабочкам, что весь день возле родника вились-

крутились. А спустя короткое время и подгорцы, кто посмелей да полюбопытней, стали под

ту березу приходить.

Проповеди у отшельника ладные всегда получались. Сильно намагничивали они

человека. О чем, спросите вы, он говорил? Да все больше безбожников мудрость

поддельную корил. Иногда и о людях духа рассказывал. О таких, значит, ангельских

существах, которые ныне на землю редко являются, но в будущем в превеликом количестве

придут.

Целое лето, почитай, тот отшельник проповедовал. Под конец почти все село

Подгоры к нему по вечерам приходить стало. А как осенние простудные дни наступили, в

горы отшельник засобирался.

Тут уж, понятное дело, все его упрашивать стали. Путеводи, дескать, нами и дальше!

Ну, да отшельник тот однодневным другом быть и не собирался, вновь весной обещал

прийти.

Сдержал отшельник свое слово – вернулся, лишь только оттепель пути рассметанила,

под березу свою. Сначала на голом-то месте, под ветром-свистуном, слово Божье ой как

зябко вещать было. Ну, да у весны дела ладятся: скоро вода по оврагам отжурчала, сочные

травы взошли!

И вот – дело уже в начале мая было – собрался народ в очередной раз у той березы.

Вздохнул отшельник полной грудью и только собрался начать свою проповедь, как вдруг

запел в молодой листве соловей. Эдакая-то серая пташка, каких в Подгорах и его

окрестностях видимо-невидимо по весне водится! Видать, только что из своей Африки

прилетел: перышки почистил, хвостиком дрыгнул и запел. Плескучая какая-то радость в той

песне была. Любовь, еще мало знакомая человеку, ко всему, живущему на земле, под землей

и на небе!

Недолго, совсем недолго пел соловей. А как замолчал, поднялся отшельник со своего

места, сверкнул глазами, в которых соловьиная песня радость зажгла, и в пояс подгорцам

поклонился. «Проповедь окончена, – возвестил. – Потому как все, о чем я намеревался

рассказать вам за целое лето, поведал в своей короткой песне соловей».

Странный был все же тот отшельник! Перекинул через плечо сермяжную свою сумку,

в которой звякнули чашка и кружка – единственные вещи, которые при нем тогда были – и в

горы ушел. Так больше и не возвратился.

А очередной весной – это и некоторые старики, еще живущие в Подгорах,

подтвердить могут – прилетел на ту березу соловей с человечьим лицом. И лицо у него

отшельника, что ушел и не возвратился, в точности было. Запел соловей так, что

загрезишься, однако осечка в этом вопросе вышла. Одни крылечные разговоры, полные

беспокойства, тот соловей и породил: к войне или к миру такое чудо?

Я, байщик-обманщик, так разумею, что каждому своя дорога на этой земле уготована.

И все полезно, что не скабрезно, что Белобога вызывает во тьме на подмогу, и что открывает

дверцу, ведущую к каждому сердцу.

Назад к карточке книги "Сказы и байки Жигулей"

itexts.net

«Жемчужины Жигулей»

feed_id: 8216 pattern_id: 2583 query:

Описание:

Сказки, легенды, стихи и рассказы народов Среднего Поволжья о Жигулях.

Иллюстрация на обложке и внутренние иллюстрации И. Дубровина.

Содержание:

  1. Степан Кузменко. Самоцветное слово (статья), стр. 5-9
  2. ЗАВЕТНЫЕ МЕСТА
    1. Алексей Васильевич Тимофеев. Тоска по отчизне (отрывок), стр. 12
    2. Виктор Балашов. Каменный Молодец (легенда), стр. 13-14
    3. Фольклорное произведение. Сокол и Жигуль (легенда), стр. 14-15
    4. ЦАРЕВ КУРГАН
      1. Фольклорное произведение. Могила хана (предание), стр. 16
      2. Аполлон Коринфский. На месте царского шатра (стихотворение), стр. 16-18
      3. Фольклорное произведение. По горсти (предание), стр. 191
      4. Фольклорное произведение. Убежище Разина (предание), стр. 19
      5. Фольклорное произведение. На горе Лепёшка (легенда), стр. 19
      6. Александр Ширяевец. Клад (стихотворение), стр. 20
    5. МОЛОДЕЦКИЙ КУРГАН И ДЕВЬЯ ГОРА
      1. Евгений Шаповалов. Иван да Груня (сказ), стр. 21-27
      2. Дмитрий Садовников. Полонянка (стихотворение), стр. 27-29
      3. Александр Ширяевец. Месть (стихотворение), стр. 30-31
      4. Борис Сиротин. Каменная Чаша (поэма), стр. 31-35
      5. Виктор Балашов. Утес Шелудяк (предание), стр. 35-36
      6. Евгений Лазарев. Жадный барин (предание), стр. 36-38
      7. Анатолий Ламберов. Петров камень (предание), стр. 38-41
      8. Аполлон Коринфский. Русалочья заводь (стихотворение), стр. 41-43
  3. ЗА ЗЕМЛЮ РОДНУЮ
    1. Фольклорное произведение. Утесы над Волгой (легенда), стр. 47-48
    2. Аполлон Коринфский. Полонянкина коса (стихотворение), стр. 48-52
    3. Артём Весёлый. Забава (отрывок), стр. 53-56
    4. Дмитрий Садовников. Усолка (стихотворение), стр. 56-62
    5. Николай Телешов. Живой камень (марийская легенда), стр. 62-65
  4. ВОЛЖСКАЯ ВОЛЬНИЦА
    1. Николай Огарёв. «Из-за матушки за Волги...» (стихотворение), стр. 68
    2. Фольклорное произведение. Далеко, далеко степь за Волгу ушла (народная песня), стр. 69
    3. Фольклорное произведение. Завет Бориславы (предание), стр. 70-71
    4. Фольклорное произведение. Вниз по матушке по Волге (народная песня), стр. 71-72
    5. Фольклорное произведение. Уж вы, горы Жигулевские (стихотворение), стр. 72
    6. Евгений Шаповалов. Манчиха (сказ), стр. 73-88
    7. Юрий Помозов. Ермак и Епишка (сказ), стр. 88-99
    8. СТЕПАН РАЗИН
      1. Александр Пушкин. Песни о Стеньке Разине
        1. Александр Пушкин. "Как по Волге реке, по широкой..." (народная песня), стр. 100
        2. Александр Пушкин. "Ходил Стенька Разин..." (стихотворение), стр. 101
        3. Александр Пушкин. "Что не конский топ, не людская молвь..." (народная песня), стр. 101
      2. Алексей Кольцов. Стенька Разин (стихотворение), стр. 102-103
      3. Алексей Чапыгин. Придет то времечко (отрывок), стр. 104-105
      4. Александр Ширяевец. Песня про Стеньку Разина (стихотворение), стр. 106-107
      5. Александр Ширяевец. Клич (стихотворение), стр. 107-108
      6. Александр Ширяевец. Утёс Разина (стихотворение), стр. 109
      7. Юрий Помозов. Сабля Степана Разина (рассказ), стр. 110-120
      8. Фольклорное произведение. Каменный двор (предание), стр. 121
      9. Фольклорное произведение. Зимовье атамана (предание), стр. 121-122
      10. Фольклорное произведение. Волшебный платочек (предание), стр. 122-123
      11. Фольклорное произведение. Взойди, красно солнышко (народная песня), стр. 123-124
      12. Дмитрий Садовников. Свадьба (стихотворение), стр. 124-125
      13. Фольклорное произведение. Из-за горной сторонушки (народная песня), стр. 125-126
      14. Фольклорное произведение. Отрубленная голова (предание), стр. 126-127
      15. Фольклорное произведение. Горят, горят пожары (народная песня), стр. 127
      16. Фольклорное произведение. Стенькина трубка (предание), стр. 127
      17. Николай Жоголев. Трубка Разина (поэма), стр. 128-130
      18. Фольклорное произведение. Сокол (предание), стр. 131
      19. Фольклорное произведение. Потайное подземелье (легенда), стр. 131-132
      20. Фольклорное произведение. Пещера (сказка), стр. 132-133
      21. Николай Степной. Мирный город (рассказ), стр. 134-137
      22. А. Алтаев. Алый курган (стихотворение), стр. 138-139
      23. Александр Навроцкий. Утес Стеньки Разина (стихотворение), стр. 139-140
      24. Фольклорное произведение. Дует ветер верховой (бурлацкая песня), стр. 141
      25. Фольклорное произведение. Дубинушка (стихотворение), стр. 141-142
      26. Фольклорное произведение. Как бурлак стал попом (чувашская сказка), стр. 142-143
      27. Фольклорное произведение. Пашем, пашем мы в глухую ночь (народная песня), стр. 143-144
      28. Фольклорное произведение. Трижды повешенный (предание), стр. 144
      29. Фольклорное произведение. Царская бумага (предание), стр. 144-146
      30. Фольклорное произведение. Булат Пугачева (предание), стр. 146-147
  5. Степан Кузменко. Коротко об авторах и произведениях, стр. 148-152

Примечание:

Издание 3-е, дополненное.

Формат 60х70 1/12

Информация об издании предоставлена: Dm-c

fantlab.ru

Читать онлайн электронную книгу Жемчужина - I бесплатно и без регистрации!

Кино проснулся в предутренней темноте. Звезды все еще сияли, и день просвечивал белизной только у самого горизонта в восточной части неба. Петухи уже перекликались друг с дружкой, и свиньи, спозаранку начавшие свои нескончаемые поиски, рылись среди хвороста и щепок в надежде, что где-нибудь отыщется не замеченное ими раньше съестное. За стенами тростниковой хижины, в зарослях опунций, чирикала и трепыхала крылышками стайка маленьких птиц.

Кино открыл глаза и посмотрел сначала на светлеющий квадрат – это был вход в хижину, потом на подвешенный к потолку ящик, где спал Койотито. И наконец, он повернул голову к Хуане – к своей жене, которая лежала на циновке рядом с ним, прикрыв синей шалью ноздри, грудь и спину. Глаза у Хуаны тоже были открыты. Кино не помнил, чтобы, проснувшись, он когда-нибудь не встретил взгляда Хуаны. Ее темные глаза поблескивали маленькими звездочками. Она смотрела на него, и так бывало всегда, когда он просыпался.

Кино услышал легкий всплеск утренней волны на берегу. Слушать это было приятно – Кино опять закрыл глаза, чтобы вникнуть в звучащую в нем музыку. Может быть, так делал только он один, а может быть, так делали все люди его народа. В давние времена люди его народа были великими слагателями песен, и, что бы они ни делали, что бы они ни слышали, о чем бы они ни думали – все претворялось в песнь. Это было очень давно. Песни остались и по сию пору; Кино знал их все, а новых песен не прибавлялось. Это не значит, что у каждого человека не было своей собственной песни. Вот и сейчас в голове у Кино звучала песнь, ясная, тихая, и если бы Кино мог рассказать о ней, он назвал бы ее Песнью семьи.

Ноздри у Кино были прикрыты краем одеяла, чтобы не дышать сырым воздухом. Его глаза блеснули в сторону – на легкий шорох. Это почти бесшумно вставала Хуана. Ступая крепкими босыми ногами по земляному полу, она подошла к ящику, где спал Койотито, и наклонилась над ним и сказала ему какое-то ласковое словечко. Койотито посмотрел на нее, закрыл глаза и снова уснул.

Хуана подошла к ямке для костра, откопала уголек и стала раздувать его, ломая и подкладывая в ямку сухие ветки.

Кино тоже встал, накинул одеяло на голову, на плечи и прикрыл им ноздри. Он сунул ноги в сандалии и вышел смотреть восход солнца.

За дверью он присел на корточки и подобрал одеяло к коленям. Он увидел, как высоко в небе над Заливом яркими пятнами вспыхнули маленькие облачка. К нему подошла коза, она повела носом и уставилась на него холодными желтыми глазами. Тем временем за спиной у Кино Хуана разожгла костер, и яркие блики стрелами протянулись сквозь щели в стене тростниковой хижины, легли зыбким квадратом через порог. Запоздалая ночная бабочка порхнула внутрь, на огонь. Песнь семьи зазвучала позади Кино. И ритм семейной песни бился в жернове, которым Хуана молола кукурузу на утренние лепешки.

Рассвет занимался теперь быстро: белесая мгла, румянец в небе, разлив света и вспышка пламени – сразу, лишь только солнце вынырнуло из Залива. Кино посмотрел вниз, пряча глаза от сияющего блеска. Он услышал позади похлопывание ладоней по лепешкам, сочный запах раскаленной сковороды. На земле копошились муравьи – большие, черные, с глянцевитым тельцем, и маленькие, пыльносерые, шустрые. С величавостью господа бога смотрел Кино, как один пыльно-серый муравей отчаянно выкарабкивался из ловушки, которую вырыл ему в песке муравьиный лев. Поджарая пугливая собака подкралась к Кино и, услышав его ласковый оклик, свернулась калачиком рядом с ним, аккуратно обвила хвостом лапы и грациозным движением положила на них голову. Собака была черная, с золотисто-желтыми подпалинами на том месте, где надлежит расти бровям. Утро выдалось как утро, самое обычное, и все же ни одно другое не могло сравниться с ним.

Кино услышал поскрипывание веревки – это Хуана вынула Койотито из подвешенного к потолку ящика. Она умыла его и пристроила в провес шали так, чтобы он был у самой ее груди. Кино видел все это не глядя. Хуана тихо запела древнюю песнь, которая состояла всего из трех нот, с бесконечной сменой интервалов между ними. И эта песнь была частью Песни семьи. Каждая мелочь вливалась в Песнь семьи. И иной раз она взлетала до такой щемящей ноты, что к горлу подступал комок, и ты знал: вот оно – твое спокойствие, вот оно – твое тепло, вот оно – твое Все.

За тростниковой изгородью стояли другие тростниковые хижины, и оттуда тоже тянуло дымком, оттуда тоже доносились утренние звуки, но те песни были другие, и свиньи там были другие, и среди жен там не было Хуаны. Кино был молодой, сильный, и черные волосы спадали ему на бронзовый лоб. Глаза у него были теплые, ясные, взгляд их пронзительный, усы – редкие и жесткие. Он отнял край одеяла от ноздрей, потому что темный, ядовитый воздух теперь растаял и на хижину падал желтый солнечный свет. Два петуха, растопырив крылья, распушив перья на шее, припадали друг перед другом к земле у тростниковой изгороди и пугали друг друга обманными наскоками. Где им, неумелым, драться. Они не бойцовые. Минуту Кино смотрел на них, а потом перевел взгляд вверх – туда, где от Залива к холмам мерцала в небе стайка диких голубей. Мир проснулся, и Кино встал и вошел в тростниковую хижину.

Когда он появился на пороге, Хуана поднялась от пылающего в ямке костра. Она снова положила Койотито в ящик, подвешенный к потолку, расчесала свои черные волосы, заплела их в две косы и связала концы узкой зеленой ленточкой. Кино присел на корточки у костра, свернул трубкой горячую лепешку, обмакнул ее в подливку и съел. И еще он выпил немного пульки, и это был весь его завтрак. Других завтраков ему есть не приходилось, если не считать праздников да еще одного памятного дня, когда он съел такое невероятное количество печенья, что чуть не умер. Кино наелся, и тогда Хуана вернулась к костру и тоже позавтракала. Они обменялись между собой двумя тремя словами, но стоит ли тратить слова, особенно если говоришь не по необходимости, а по привычке. Кино удовлетворенно вздохнул, и это было их беседой.

Солнце нагревало тростниковую хижину, длинными полосами проникая сквозь щели в стенах. И одна такая полоска упала на ящик, где лежал Койотито, и на веревки, тянувшиеся к потолку.

Движение, еле заметное, привлекло к ящику взгляд Кино и Хуаны. Они застыли, каждый на своем месте. Вниз по веревке, на которой ящик Койотито был подвешен к потолочной перекладине, легко и словно пританцовывая, полз скорпион. Хвост с жалом был у него вытянут, но он мог в любую минуту ударить им.

Дыхание со свистом вырвалось из ноздрей у Кино, и он открыл рот, чтобы этого не было слышно. И тут испуг исчез из его глаз, оцепенелость прошла. В голове у него зазвенела новая Песнь – Песнь зла, музыка недруга, несущего горе семье, дикий, грозный, приглушенный напев, а сквозь него жалобным плачем пробивалась Песнь семьи.

Скорпион легко полз вниз по веревке к ящику. Хуана чуть слышно, сквозь сжатые зубы, прошептала древнее заклинание и еще «Богородицу». Но Кино не мог больше оставаться в неподвижности. Его тело бесшумно скользнуло по хижине – скользнуло бесшумно и плавно. Он шел, вытянув перед собой руки ладонями вниз, и не сводил со скорпиона глаз. А Койотито, лежавший в ящике, смеялся и протягивал к скорпиону ручонку. Скорпион почуял опасность, когда Кино был совсем близко. Он замер, и его хвост короткими рывками поднялся над спиной, и на хвосте полукругом блеснуло жало.

Кино стоял не дыша. Он слышал, как Хуана снова прошептала древнее заклинание, и он слышал злой вражеский напев. Он не смел двинуться, он ждал, когда скорпион двинется первым, а тот насторожился, стараясь разведать, откуда ему грозит смерть. Рука отца тянулась вперед, тянулась медленно, ровно. Хвост с жалом дернулся кверху. И в эту минуту смеющийся Койотито качнул веревку, и скорпион сорвался с нее.

Рука отца метнулась поймать, схватить, но скорпион пролетел мимо, упал ребенку на плечо и, едва коснувшись его, вонзил жало. И тут Кино поймал скорпиона и, хрипло вскрикнув, раздавил, расплющил его пальцами. Он швырнул это месиво себе под ноги и ударил по нему кулаком, а Койотито зашелся криком от боли. Но Кино бил, топтал врага до тех пор, пока на земляном полу не остался только мокрый след. Зубы у Кино были оскалены, глаза бешено горели, а в ушах гремела Песнь врага.

Но ребенок был уже на руках у Хуаны. Она нашла место укуса, начинавшее краснеть. Она прижалась к ранке губами, сплюнула и снова стала сосать, а Койотито все кричал и кричал.

Кино стоял рядом; он не знал, что делать, он только мешал Хуане.

На крик ребенка сбежались соседи. Они высыпали из своих хижин. Брат Кино Хуан Томас и его толстая жена Аполония и четверо их детей столпились в дверях, загородив вход, из-за них выглядывали другие, а один маленький мальчик пробрался между ногами взрослых, чтобы как следует все увидеть. И те, кто стоял впереди, передавали тем, кто стоял сзади: «Скорпион. Ребенка укусил скорпион».

Хуана оторвала губы от места укуса. Ранка чуть увеличилась и, обескровленная после высасывания, побелела по краям, но красный отек распространился дальше, вздувшись твердым лимфатическим бугорком. Эти люди знали, что такое скорпион. Взрослые тяжело болеют от его укуса, а ребенку недолго и умереть. Они знали, что сначала будет отек, и жар, и спазмы в горле, потом начнутся желудочные колики, а потом, если яд успел глубоко проникнуть в ранку, Койотито умрет. Но жгучая боль от укуса постепенно стихала. Крики Койотито переходили в стоны.

Кино часто дивился железной воле своей терпеливой хрупкой жены. Она, такая покорная, почтительная, веселая, почти без единого крика выгибала спину дугой, рожая ребенка. Усталость и голод она сносила чуть ли не легче его самого. На веслах могла поспорить со взрослым мужчиной. И вот сейчас она решилась на такое, чего он никогда не ждал от нее.

– Доктора,– сказала она.– Пойди приведи доктора.

Это слово дошло до соседей, теснившихся на маленьком дворике за тростниковой изгородью. И они повторяли: «Хуана велит позвать доктора». Удивительная вещь, небывалая вещь – вдруг потребовать доктора. А если его приведут, это будет и вовсе чудо. Доктор никогда не ходит в поселок, где стоят тростниковые хижины. Да и зачем ему .ходить сюда, если он пользует богачей, которые живут в каменных и кирпичных городских домах, и еле справляется с этим.

– Он не пойдет,– сказали те, кто стоял во дворе.

– Он не пойдет,– сказали те, кто стоял в дверях, и Кино сам так подумал.

– Доктор не пойдет к нам,– сказал Кино Хуане.

Она перевела на него взгляд, холодный, как взгляд львицы. Койотито был ее первенец – Койотито был для нее почти всем в мире. И Кино почувствовал решимость Хуаны, и музыка семьи стальным тембром зазвучала у него в ушах.

– Тогда мы пойдем к нему сами,– Сказала Хуана, и она оправила свою темно-синюю шаль на голове, один конец ее перебросила на руку, положила в провес стонущего ребенка, а другим концом прикрыла ему лоб, чтобы свет не резал глаза. Люди, толпившиеся в дверях, подались назад, толкая тех, кто стоял сзади, и пропустили ее. Кино последовал за ней. Они вышли из калитки на изрезанную колеями дорогу, и соседи потянулись за ними.

Весь поселок принял участие в их беде. Бесшумно ступая босыми ногами, люди быстро двигались к центру города – впереди Хуана и Кино, за ними по пятам Хуан Томас и Аполония, колыхавшая на ходу своим огромным животом, потом – соседи, а ребятишки бежали рысцой справа и слева. Желтое солнце отбрасывало вперед на дорогу их черные тени, так что они ступали по своим теням.

Процессия подошла к тому месту, где тростниковые хижины кончились и начинался город с кирпичными и каменными домами, город, где на каждом шагу были глухие ограды, голые снаружи, а изнутри, в прохладных садиках с журчащей водой, сплошь увитые белыми, розовыми и яркокрасными цветами бугенвиллеи. Из этих скрытых от глаз садиков доносилось пение птиц, запертых в клетки, и плеск прохладной воды, струившейся на раскаленные плиты. Процессия пересекла залитую слепящим солнцем площадь и миновала церковь. Толпа росла и росла, и тем, кто второпях примыкал к ней, рассказывали шепотом, что ребенка укусил скорпион, что отец и мать несут его к доктору.

И новые участники процессии, особенно нищие с церковной паперти – великие знатоки финансовых вопросов, быстро оглядывали старенькую синюю юбку Хуаны, примечали прорехи на се шали, оценивали зеленую ленточку в косах, безошибочно определяли, сколько лет служит Кино его одеяло, сколько тысяч раз была стирана его одежда, и, убедившись, что они бедняки, шли вместе со всеми посмотреть, какой оборот примет эта драма. Четверо нищих с церковной паперти знали все, что делалось в городе. Лица молодых женщин, спешивших к исповеди, были для них открытой книгой, и когда женщины выходили из церкви, нищие сразу угадывали их грехи. Им были известны все мелкие городские сплетни и многие крупные преступления. Они спали в тени на паперти, не покидая своего поста, и видели каждого, кто даже украдкой шел в церковь искать утешения в своих скорбях. Доктора они тоже знали. Ничто не оставалось для них тайной – ни его невежество, жестокость, алчность, ни его ненасытность, ни его грехи. Они знали наперечет все неудачные аборты, которые он делал, знали, что милостыню он дает скупо – медяками. Они видели, как вносили в церковь тех, кого он отправлял на тот свет. И, поскольку ранняя обедня кончилась и в делах было затишье, нищие-эти неустанные добытчики точных сведений о ближних – примкнули к процессии, любопытствуя, как разжиревший, обленившийся доктор поступит с ребенком бедняков, которого укусил скорпион.

Процессия подошла к широкой калитке в ограде докторского дома. Оттуда доносилось журчание воды и пение птиц, запертых в клетки, и шарканье длинных метел по плитняку. Из докторского дома доносился и вкусный запах поджаренной грудинки.

Кино в нерешительности стал перед калиткой. Этот доктор не был сыном его народа. Этот доктор принадлежал к той расе, которая почти четыре века избивала, и морила голодом, и грабила, и презирала соплеменников Кино, и так запугала их, что бедняки униженно подходили к этой двери. И как бывало всегда, когда Кино случалось сталкиваться с людьми этой расы, он вдруг почувствовал себя слабым и вдруг испугался чего-то и в то же время озлобился. Гнев и страх всегда шли рука об руку. Кино легче было бы убить этого доктора, чем заговорить с ним, ибо соплеменники доктора обращались с соплеменниками Кино, как с бессловесной скотиной. И когда Кино поднял правую руку к железному кольцу на калитке, гнев вспыхнул в нем, в ушах загремела музыка врага и губы его плотно сжались, но левая рука сама собой потянулась к шляпе. Железное кольцо громыхнуло о калитку. Кино снял шляпу и стал ждать. Койотито негромко застонал на руках у Хуаны, и она ласково прошептала ему что-то. Толпа сгрудилась вокруг них, чтобы ничего не проглядеть, ничего не упустить.

Через минуту-другую широкая калитка чуть приотворилась. Кино увидел в эту щель зеленую прохладу садика и маленький плещущий фонтан. Человек, который выглянул оттуда, был его соплеменник. Кино заговорил с ним на древнем языке их племени.

– Малыша… нашего первенца… укусил скорпион, сказал Кино.– Ему нужен искусный лекарь.

Щель уменьшилась; слуга не пожелал говорить на древнем языке.

– Минутку,– сказал он.– Пойду узнаю,– и, притворив калитку, запер ее изнутри на засов.

Слепящее солнце разбросало черные людские тени по белой каменной ограде.

Доктор сидел на постели у себя в комнате. На нем был красный муаровый халат, привезенный когда-то из Парижа и узковатый теперь в груди, если застегнуться на все пуговицы. На коленях у доктора стоял серебряный поднос с серебряной шоколадницей и чашечкой тончайшего фарфо– ра, казавшейся до смешного маленькой, когда он брал ее своей огромной ручищей и подносил ко рту, держа большим и указательным пальцами, а остальные три растопырив, чтобы не мешали. Глаза его тонули в отечных мешках, углы рта были брюзгливо опущены. С годами доктор стал тучным и говорил хриплым голосом, потому что горло у него заплыло жиром. На столике рядом с кроватью торчали в стаканчике сигареты и лежал маленький восточный гонг. Мебель в комнате была громоздкая, темная, мрачная; картины – все религиозного содержания, а фотография только одна, да и то покойницы жены, вкушающей теперь райское блаженство, если этого можно было добиться мессами, которые оплачивались по ее завещанию. В свое время доктор, хоть и ненадолго, приобщился к большому миру, и всю его последующую жизнь заполнили воспоминания и тоска по Франции. Тогда, говорил он, я жил, как цивилизованный человек, подразумевая под этим, что его скромные средства позволяли ему содержать любовницу и питаться в ресторанах. Он налил себе вторую чашку шоколада и раскрошил пальцами песочное печенье. Слуга подошел к открытой двери и остановился там, дожидаясь, когда его заметят.

– Ну? -спросил доктор.

– Какой-то индеец с ребенком. Ребенка укусил скорпион,

Доктор осторожно опустил чашку на поднос, прежде чем дать волю гневу.

– Только мне и дела, что лечить каких-то индейцев от укусов насекомых. Я врач, а не ветеринар.

– Да, хозяин,– сказал слуга.

– Деньги у него есть?– осведомился доктор.– Да нет! Они все безденежные. Я один во всем мире почему-то должен работать даром. Мне это надоело. Пойди узнай, есть у него деньги?

Вернувшись, слуга чуть приотворил калитку и посмотрел в щель на ожидающую ответа толпу. И на этот раз он заговорил на древнем языке:

– У тебя есть чем заплатить за лечение?

Кино сунул руку в потайной карман где-то под одеялом. Он вынул оттуда бумажку, сложенную вчетверо. Он стал бережно разворачивать ее по сгибам-один, другой, третий… и наконец там показались восемь мелких, плоских жемчужин. Они были уродливые, серые, точно маленькие язвы, и не имели почти никакой цены. Слуга взял их вместе с бумажкой и снова затворил калитку, но на этот раз ждать его пришлось недолго. Он отворил калитку ровно настолько, чтобы бумажка пролезла в щель.

– Доктор ушел,– сказал он.– Его позвали к тяжелобольному.– И быстро захлопнул калитку, потому что ему было стыдно.

И стыд волной прокатился по толпе. Она стала таять. Нищие вернулись на ступеньки паперти, слоняющиеся бездельники отправились слоняться дальше, а соседи разошлись, чтобы Кино, которого так опозорили у всех на глазах, нс было стыдно перед ними.

Кино долго стоял у ограды докторского дома, и рядом с ним стояла Хуана. Медленно надел он свою просительно снятую шляпу. И вдруг наотмашь ударил кулаком по калитке. И удивленно посмотрел на рассеченные суставы и на кровь, струившуюся у него между пальцами.

librebook.me


Смотрите также